Неточные совпадения
В те дни, когда
в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,
А Цицерона не
читал,
В те дни
в таинственных долинах,
Весной, при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших
в тишине,
Являться муза стала мне.
Моя студенческая келья
Вдруг озарилась: муза
в ней
Открыла пир младых затей,
Воспела детские веселья,
И славу нашей старины,
И сердца трепетные сны.
Она глядела на него долго, как будто
читала в складках на лбу, как
в писаных строках, и сама вспоминала каждое его слово, взгляд, мысленно пробегала всю историю своей любви, дошла до темного вечера
в саду и вдруг покраснела.
Ни минуты не думая, Анна села с письмом Бетси к столу и, не
читая, приписала внизу: «Мне необходимо вас видеть. Приезжайте к
саду Вреде. Я буду там
в 6 часов». Она запечатала, и Бетси, вернувшись, при ней отдала письмо.
Он шел встречу ветра по главной улице города, уже раскрашенной огнями фонарей и магазинов; под ноги ему летели клочья бумаги, это напомнило о письме, которое Лидия и Алина
читали вчера,
в саду, напомнило восклицание Алины...
Перед обедом он засыпал где-нибудь
в саду, потом за обедом веселил и смешил тетушек своей веселостью, потом ездил верхом или катался на лодке и вечером опять
читал или сидел с тетушками, раскладывая пасьянс.
— А еще — вы следите за мной исподтишка: вы раньше всех встаете и ждете моего пробуждения, когда я отдерну у себя занавеску, открою окно. Потом, только лишь я перехожу к бабушке, вы избираете другой пункт наблюдения и следите, куда я пойду, какую дорожку выберу
в саду, где сяду, какую книгу
читаю, знаете каждое слово, какое кому скажу… Потом встречаетесь со мною…
Вон я хотела остеречь их моралью — и даже нравоучительную книгу
в подмогу взяла: целую неделю читали-читали, и только кончили, а они
в ту же минуту почти все это и проделали
в саду, что
в книге написано!..
Мне ничего не было нужно. Я быстро отвернулся, стыдясь своего порыва, боясь, чтоб отец не
прочел его
в моем смущенном лице. Убежав
в чащу
сада, я упал лицом
в траву и горько заплакал от досады и боли.
День был жаркий. Преосвященный Парфений принял меня
в саду. Он сидел под большой тенистой липой, сняв клобук и распустив свои седые волосы. Перед ним стоял без шляпы, на самом солнце, статный плешивый протопоп и
читал вслух какую-то бумагу; лицо его было багрово, и крупные капли пота выступали на лбу, он щурился от ослепительной белизны бумаги, освещенной солнцем, — и ни он не смел подвинуться, ни архиерей ему не говорил, чтоб он отошел.
Вечером Лихонин с Любкой гуляли по Княжескому
саду, слушали музыку, игравшую
в Благородном собрании, и рано возвратились домой. Он проводил Любку до дверей ее комнаты и сейчас же простился с ней, впрочем, поцеловав ее нежно, по-отечески,
в лоб. Но через десять минут, когда он уже лежал
в постели раздетый и
читал государственное право, вдруг Любка, точно кошка, поцарапавшись
в дверь, вошла к нему.
Пришла весна, и Люксембургский
сад (тогда он не был урезан, как впоследствии) сделался на целые дни местом моих уединенных чтений. Там одолевал я и все шесть томов"Системы позитивной философии", и
прочел еще много книг по истории литературы, философии и литературной критике. Никогда
в моей жизни весна — под деревьями, под веселым солнцем — не протекала так по-студенчески,
в такой гармонии всех моих духовных запросов.
— Что же
читать! — воскликнула она и, бросив книгу на стол, прибавила: — Так лучше пойду дурачиться, — и побежала
в сад.
Мать,
в свою очередь, пересказывала моему отцу речи Александры Ивановны, состоявшие
в том, что Прасковью Ивановну за богатство все уважают, что даже всякий новый губернатор приезжает с ней знакомиться; что сама Прасковья Ивановна никого не уважает и не любит; что она своими гостями или забавляется, или ругает их
в глаза; что она для своего покоя и удовольствия не входит ни
в какие хозяйственные дела, ни
в свои, ни
в крестьянские, а все предоставила своему поверенному Михайлушке, который от крестьян пользуется и наживает большие деньги, а дворню и лакейство до того избаловал, что вот как они и с нами, будущими наследниками, поступили; что Прасковья Ивановна большая странница, терпеть не может попов и монахов, и нищим никому копеечки не подаст; молится богу по капризу, когда ей захочется, — а не захочется, то и середи обедни из церкви уйдет; что священника и причет содержит она очень богато, а никого из них к себе
в дом не пускает, кроме попа с крестом, и то
в самые большие праздники; что первое ее удовольствие летом —
сад, за которым она ходит, как садовник, а зимою любит она петь песни, слушать, как их поют,
читать книжки или играть
в карты; что Прасковья Ивановна ее, сироту, не любит, никогда не ласкает и денег не дает ни копейки, хотя позволяет выписывать из города или покупать у разносчиков все, что Александре Ивановне вздумается; что сколько ни просили ее посторонние почтенные люди, чтоб она своей внучке-сиротке что-нибудь при жизни назначила, для того чтоб она могла жениха найти, Прасковья Ивановна и слышать не хотела и отвечала, что Багровы родную племянницу не бросят без куска хлеба и что лучше век оставаться
в девках, чем навязать себе на шею мужа, который из денег женился бы на ней, на рябой кукушке, да после и вымещал бы ей за то.
После ужина вошла она
в ту палату беломраморну, где
читала она на стене словеса огненные, и видит она на той же стене опять такие же словеса огненные: «Довольна ли госпожа моя своими
садами и палатами, угощеньем и прислугою?» И возговорила голосом радошным молодая дочь купецкая, красавица писаная: «Не зови ты меня госпожой своей, а будь ты всегда мой добрый господин, ласковый и милостивый.
Мать старалась меня уверить, что Чурасово гораздо лучше Багрова, что там сухой и здоровый воздух, что хотя нет гнилого пруда, но зато множество чудесных родников, которые бьют из горы и бегут по камешкам; что
в Чурасове такой
сад, что его
в три дня не исходишь, что
в нем несколько тысяч яблонь, покрытых спелыми румяными яблоками; что какие там оранжереи, персики, груши, какое множество цветов, от которых прекрасно пахнет, и что, наконец, там есть еще много книг, которых я не
читал.
В первый день напала на меня тоска, увеличившая мое лихорадочное состояние, но потом я стал спокойнее и целые дни играл, а иногда
читал книжку с сестрицей, беспрестанно подбегая, хоть на минуту, к окнам, из которых виден был весь разлив полой воды, затопившей огород и половину
сада.
Все служебное время года он
читал дела, обрабатывал свои «мнения» да исподтишка любовался сыном Сержем, только что перешедшим во второй курс университета, а летом подбивал дорожки
в саду своей подмосковной, лечил гомеопатиею баб и мужиков да прививал оспу ребяткам, опять издали любуясь сыном, поставленным матерью
в положение совершенно независимое от семейства.
И
в этот день, когда граф уже ушел, Александр старался улучить минуту, чтобы поговорить с Наденькой наедине. Чего он не делал? Взял книгу, которою она, бывало, вызывала его
в сад от матери, показал ей и пошел к берегу, думая: вот сейчас прибежит. Ждал, ждал — нейдет. Он воротился
в комнату. Она сама
читала книгу и не взглянула на него. Он сел подле нее. Она не поднимала глаз, потом спросила бегло, мимоходом, занимается ли он литературой, не вышло ли чего-нибудь нового? О прошлом ни слова.
После обеда сидели обыкновенно на балконе, выходившем
в сад, и женевец рассказывал биографии великих людей, дальние путешествия, иногда позволял
в виде награды
читать самому Володе Плутарха…
— И вы вот что сделайте, пан Зверев! Татко после обеда всегда спит, а вы приходите ко мне
в сад, где я бываю, и там
в беседке мы будем с вами
читать! — прибавила она Аггею Никитичу.
В некотором царстве,
в некотором государстве жил-был помещик, жил и на свет глядючи радовался. Всего у него было довольно: и крестьян, и хлеба, и скота, и земли, и
садов. И был тот помещик глупый,
читал газету «Весть» и тело имел мягкое, белое и рассыпчатое.
— Нет, не басню Крылова хочу я
прочесть, а мою басню, собственную, мое сочинение! Поверьте же, сударыня, без обиды себе, что я не до такой степени уже необразован и развращен, чтобы не понимать, что Россия обладает великим баснописцем Крыловым, которому министром просвещения воздвигнут памятник
в Летнем
саду, для игры
в детском возрасте. Вы вот спрашиваете, сударыня: «Почему?» Ответ на дне этой басни, огненными литерами!
Я гулял — то
в саду нашей дачи, то по Нескучному, то за заставой; брал с собою какую-нибудь книгу — курс Кайданова, например, — но редко ее развертывал, а больше вслух
читал стихи, которых знал очень много на память; кровь бродила во мне, и сердце ныло — так сладко и смешно: я все ждал, робел чего-то и всему дивился и весь был наготове; фантазия играла и носилась быстро вокруг одних и тех же представлений, как на заре стрижи вокруг колокольни; я задумывался, грустил и даже плакал; но и сквозь слезы и сквозь грусть, навеянную то певучим стихом, то красотою вечера, проступало, как весенняя травка, радостное чувство молодой, закипающей жизни.
Настенька садилась или
читать, или переписывать что-нибудь, или уходила
в сад гулять.
Сельскохозяйственные книжки и всякие эти советы
в календарях составляли его радость, любимую духовную пищу; он любил
читать и газеты, но
читал в них одни только объявления о том, что продаются столько-то десятин пашни и луга с усадьбой, рекой,
садом, мельницей, с проточными прудами.
Раз потом, уже долго спустя, я как-то напомнил Наташе, как достали нам тогда однажды «Детское чтение», как мы тотчас же убежали
в сад, к пруду, где стояла под старым густым кленом наша любимая зеленая скамейка, уселись там и начали
читать «Альфонса и Далинду» — волшебную повесть.
Закрыл книгу, потом осторожно открыл её с первой страницы и, облокотясь на стол, углубился
в чтение;
читал долго, пока не зарябило
в глазах, а когда поднял от стола голову —
в комнате было светло, и деревья
в саду стояли, уже сбросив тяжёлые уборы ночи.
Прошли
в сад, там,
в беседке, попадья, закрыв лицо газетой, громко
читала о чём-то; прислонясь к ней, сидела Горюшина, а поп, измятый и опухший, полулежал
в плетёном кресле, закинув руки за голову; все были пёстрые от мелких солнечных пятен, лежавших на их одежде.
Потом он долго, до света, сидел, держа
в руках лист бумаги, усеянный мелкими точками букв, они сливались
в чёрные полоски, и
прочитать их нельзя было, да и не хотелось
читать. Наконец, когда небо стало каким-то светло-зелёным,
в саду проснулись птицы, а от забора и деревьев поползли тени, точно утро, спугнув, прогоняло остатки не успевшей спрятаться ночи, — он медленно, строку за строкой стал разбирать многословное письмо.
Анфиса. Правда! (
Читает.) «Кажется, этого довольно. Больше я ждать не могу. Из любви к вам я решаюсь избавить вас от неволи; теперь все зависит от вас. Если хотите, чтоб мы оба были счастливы, сегодня, когда стемнеет и ваши улягутся спать, что произойдет, вероятно, не позже девятого часа, выходите
в сад.
В переулке, сзади вашего
сада, я буду ожидать вас с коляской. Забор вашего
сада, который выходит
в переулок,
в одном месте плох…»
Ушел бы сейчас, да боюсь; по деревне собак пропасть. Экой народ проклятый! Самим есть нечего, а собак развели. Да и лесом-то одному страшно. Придется
в беседке переночевать; надо же туда идти, там библиотека и наливка осталась. А как сунешься? Он не спит еще, такой монолог
прочитает! Пожалуй, вылетишь
в окно, не хуже Фидлера. Пойду, поброжу по
саду, хоть георгины все переломаю, все-таки легче. (Уходит.)
Какие сладкие мгновения переживала Наталья, когда, бывало,
в саду, на скамейке,
в легкой, сквозной тени ясеня, Рудин начнет
читать ей гётевского «Фауста», Гофмана, или «Письма» Беттины, или Новалиса, беспрестанно останавливаясь и толкуя то, что ей казалось темным!
Андрей(оглядывая бумаги). Ладно, пересмотрю и, что нужно, подпишу, а ты снесешь опять
в управу… (Уходит
в дом,
читая бумаги; Ферапонт везет колясочку
в глубину
сада.)
Я сам не без боязни появлялся у купели с сестрою Любинькой у подбелевского священника, заставлявшего дьячка
читать символ «Веры», плохо сохранившийся
в моей памяти. Но
в большинстве случаев мне приходилось крестить у наших дворовых, при этом буфетчику Павлу не раз случалось разыскивать меня
в саду или
в поле и насильно приводить к купели, от которой я бежал, избавляясь от слова нашего приходского священника: «
Читайте Верую».
Сижу
в саду,
в старой беседке. Володя играет около меня. День славный, но не очень жаркий. Я
читаю «
в книжку», как говаривала нянька Настасья. Я зубрю и поглядываю на Володю; а про себя думаю:"Все это делается для этого курносого пузана. Сидишь, коптишь, перевоспитываешь себя, анализируешь, а лет через пятнадцать Володька скажет: «Maman, вы делали одни глупости, не нужно мне ваших развиваний, хочу
в гусары!» Вот чем может кончиться вся эта комедия.
Этот человек ходит теперь по Петербургу, курит свои сигары,
читает книжки и столько же думает обо мне, как о китайском императоре. Был он два, три раза на даче у знакомого, увидал там барыню, нашел ее очень нелепой, поговорил с ней на скамейке
в саду, объявил, что весьма уважает брак вообще, и контору какого-то г. Фуа
в особенности, а с этой барыней теперь делается что-то до того чудное, что еще день, другой — и она побежит отыскивать его, если он не догадается явиться на дачу.
Послушав же меня, она сказала: «Вот как надо
читать», и с тех пор, несмотря на летнее время, которое она обыкновенно проводила
в своем чудесном
саду, Надежда Ивановна каждый день заставляла меня
читать часа по два и более.
Он вспомнил, как
в детстве во время грозы он с непокрытой головой выбегал
в сад, а за ним гнались две беловолосые девочки с голубыми глазами, и их мочил дождь; они хохотали от восторга, но когда раздавался сильный удар грома, девочки доверчиво прижимались к мальчику, он крестился и спешил
читать: «Свят, свят, свят…» О, куда вы ушли,
в каком вы море утонули, зачатки прекрасной, чистой жизни?
Может быть, они правы, и может быть, не
прочти я его до семи лет… но я
прочла его
в том возрасте, когда ни шуток, ни сатиры нет: есть темные
сады (как у нас
в Тарусе), есть развороченная постель со свечой (как у нас
в детской), есть блистательные паркеты (как у нас
в зале) и есть любовь (как у меня
в грудной ямке).
Павла Никонова заменил Мирон, братья почти не разлучались, неистощимо разговаривая о чём-то, размахивая руками; вместе учились,
читали, сидя
в саду,
в беседке.
Иванов сидит за столом и
читает книгу. Боркин,
в больших сапогах, с ружьем, показывается
в глубине
сада; он навеселе; увидев Иванова, на цыпочках идет к нему и, поравнявшись с ним, прицеливается
в его лицо.
И я ушел из усадьбы тою же дорогой, какой пришел сюда
в первый раз, только
в обратном порядке: сначала со двора
в сад, мимо дома, потом по липовой аллее… Тут догнал меня мальчишка и подал записку. «Я рассказала все сестре, и она требует, чтобы я рассталась с вами, —
прочел я. — Я была бы не
в силах огорчить ее своим неповиновением. Бог даст вам счастья, простите меня. Если бы вы знали, как я и мама горько плачем!»
Воздух совсем побелел. Кабинета и окна уж не было. На крылечке пивоваренного завода, того самого, мимо которого сегодня проезжали, сидела Манюся и что-то говорила. Потом она взяла Никитина под руку и пошла с ним
в загородный
сад. Тут он увидел дубы и вороньи гнезда, похожие на шапки. Одно гнездо закачалось, выглянул из него Шебалдин и громко крикнул: «Вы не
читали Лессинга!»
Жизнь для гостей текла привольная. Вставали поздно, купались. Потом пили чай и расходились по
саду заниматься. На скамейках аллей,
в беседках, на земле под кустами, везде сидели и
читали, —
в одиночку или вместе. После завтрака играли
в крокет или
в городки, слушали Катину игру на рояли. Вечером уходили гулять и возвращались поздно ночью. Токарев чувствовал себя очень хорошо
в молодой компании и наслаждался жизнью.
Она молода, изящна, любит жизнь; она кончила
в институте, выучилась говорить на трех языках, много
читала, путешествовала с отцом, — но неужели все это только для того, чтобы
в конце концов поселиться
в глухой степной усадьбе и изо дня
в день, от нечего делать, ходить из
сада в поле, из поля
в сад и потом сидеть дома и слушать, как дышит дедушка?
А потом, как вчера и всегда, ужин, чтение, бессонная ночь и бесконечные мысли все об одном.
В три часа восходило солнце, Алена уже возилась
в коридоре, а Вера все еще не спала и старалась
читать. Послышался скрип тачки: это новый работник пришел
в сад… Вера села у открытого окна с книгой, дремала и смотрела, как солдат делал для нее дорожки, и это занимало ее. Дорожки ровные, как ремень, гладкие, и весело воображать, какие они будут, когда их посыплют желтым песком.
— Помните, Наталья Степановна, — спросил я, — как я однажды
в саду поднес вам букет с записочкой? Вы
прочли мою записочку и по вашему лицу разлилось такое недоумение…
Отец приятеля Кольцова имел довольно много книг, и приятели целые дни проводили вместе
в саду,
читая романы Дюкре-Дюмениля, Августа Лафонтена и пр.
Из этого он заключил, что стихи нужно не
читать, а петь, и принялся у себя
в саду распевать стихи Дмитриева.
В саду так хорошо, а тут изволь
читать про какие-то конфликты между просвещенными державами и про сельскохозяйственный кризис…